Разоблачение истории древнего мира

Человек-оператор достоин своей корпоративной историографии. Историография – стержневой компонент мировоззрения современного человека. Хорошая идеология должна иметь свою собственную историю. Операторская историография вынуждена заниматься разоблачениями ложных датировок и химерических культур до тех пор, пока в обществе не восторжествует системный анализ ошибок. Словом, то знание, которое иногда упрощают до понятия “здравый смысл”. Разоблачение истории древнего мира следует предпринять, исходя из угроз, таящихся в бездумном повторении чужой лжи и воспроизводстве информационного мусора.

Официальная история – узаконенный и общепризнанный набор ложных трактовок минувшего, следование которым мешает нашему современнику избежать ошибок сегодняшнего и завтрашнего дня. История как наука сформирована рассказами о прошедшем, составленными теми, кто к читателю и слушателю был ближе, чем к объекту повествования. Это не информация об узнанном или пережитом, но наукоподобный свод версий и предположений. Чтобы случайно не назвать точную дату события, историки придумывали новые культуры, называя их по ближайшему населенному пункту. Так великие андроновцы раздробились на афанасьевскую, окуневскую, таштыкскую и им подобные бестолковые новообразования. Очень важно понять, что историографические традиции есть не более чем предания, обобщенные в учебниках и монографиях. Под “древним миром” следует понимать человечество доледникового периода. Важнейшим признаком существования доледникового человечества остаются сложные композиции из каменных глыб, имевших следы обработки. Мегалитические постройки вызваны к жизни необходимостью физического противостояния леднику. Движение по льду облегчало транспортировку многотонных тяжестей, неподъемных для современной техники. Почему в так называемую эпоху неолита андроновцы упорно следовали за ледником? Потому что отступающий ледник оставлял огромные резервуары питьевой воды. Это была вода с особыми качествами. Высокий рост, выносливость и просветление кожи андроновцев связаны с употреблением “живой” воды. Отступающий ледник был “живой” воды. С окончанием бронзового века славяне отрезали Европу от традиционных источников поставок щелка и золота. Поэтому началась эра Крестовых походов, каждый из которых имел экономическое обоснование. Крестовые походы были попыткой найти обходные пути в Сибирь. Поначалу речь шла о южном маршруте. Европейцы полагали, что за молодыми славянскими государствами стоит андроновская Империя. Информации, доставленной участниками первых походов, оказалось достаточно для принятия решения о военном противостоянии с племенами Восточной Европы. Выходцам из Западной Европы не удалось решить экономический проблем. Существование Андроновской Империи, отделенной от Западной Европы, поясом из торговых колоний древних венгров, вынудило обитателей прибрежной полосы Атлантического океана изыскать средства для эпохи Великих географических открытий, совершаемых на далеком юге и еще более удаленном западе. В конце XV века посланцы Западной Европы искали загадочную “Индию”, под которой понимали торговый фасад андроновской Империи.

Постановка проблемы

Концептуальные модели истории Сибири всегда были беднее собирательской работы археологов России. Одна из наиболее сложных систем представлена в монографии “Древняя история Южной Сибири”. В 1949 году многостраничная книга Сергея Киселева была издана в Москве Академией Наук СССР и Институтом истории материальной культуры тиражом в 2 тысячи 700 экземпляров. Ровно полвека спустя, в 1999 году, в Санкт-Петербурге увидела свет книга “Таштыкская эпоха в древней истории Сибири” Э.Б.Вадецкой. Несколько лет спустя юная журналистка Анна Васильева получила диплом I степени в номинации “Об отдыхе” конкурса материалов, проходившего в рамках II Межвузовской конференции “Вузовские и студенческие СМИ: возможности, задачи, перспективы”. Археологическую Лолиту наградили за статью “Копать, не перекопать”, содержавшей девичьи восторги: “Своим же великим достижением я считаю то, что мне доверили зачистить детскую могилу. Счищая слои вековой пыли, я нашла бирюзовый глиняный горшок. Подумать только, ведь им пользовались люди тысячи лет назад!” Бедная Анна! Копать и не знать классиков избранной специальности. Копать, и не видеть очевидных вещей. Не задумываться?

В шелках этруские бочары ходили по Сибири

По древней Сибири бочары ходили в шелках! Нет, это не призывно скандальный заголовок со страниц “желтой прессы”. Об этом сказано у профессора Сергея Владимировича Киселева, дважды (!) награжденного премией имени М.В.Ломоносова за исследования древней истории Южной Сибири. Пафосная цитата из Анюты Васильевой, упоенной “древностью” таштыкской эпохи, заставляет внимательнее присмотреться к методологическим играм в хронологию. С.Киселев настолько серьезный исследователь, что попытку пересмотреть хронологию можно предпринимать не выходя за пределы цитирования его великой книги. Избыточная древность достигается фокусничеством вроде того, что погребения “таштыкского могильника “врыты в более древние курганные насыпи” (стр. 220). Во второй части “Гунно-сарматское время” в 8-й главе “Таштык на Енисее” сказано: “Встретились и древние виды бус – цилиндрические из белой пасты, впервые появившиеся в Южной Сибири еще в андроново-карасукское время” (стр. 244). Итак, Таштык на Енисее был населен андроновскими женщинами. В противном случае, придется предположить, что монголоидные пришельцы дарили своим невестам крайне хрупкие бусы с многовековой историей. Кто оставлял на несколько лет без присмотра деревянный дом в средней полосе России, тот должен задуматься по поводу “прекрасно сохранившихся срубов Оглахтинского могильника”. В их стенки “были вбиты заостренные палочки, на которые, очевидно, что-то развешивалось” (стр. 221). Что? И на это есть ответ у С.Киселева, обнаруживаемых в еще одном доказательстве временной близости Таштыка на Енисее к нашему современнику. Лугавская стоянка ничем не выделялась из ряда ей подобных мест, содержащих наборы из “оглахтинских туясков, обтянутых шелковой китайской тканью времени около начала нашей эры” (стр. 219). Любопытное наблюдение, вбрасывающее андроновских женщин мифического бронзового века в эпоху караванных связей с промышленными провинциями глубинного Китая. Не следует обращать внимание на то, что при мумифицированных телах “изредка встречались стеклянные бусы, позолоченные и глазчатые” (стр. 223). Стекло?! Но самый удивительный наукоподобный “перл” встретился в описании посуды из Оглахтов. Долбленый боченок со вставным дном имел втулку, кран и воронку” (стр. 224). Спору нет, долбленый боченок с втулкой, краном, воронкой и вставным дном мог быть только утварью любителей мотыжного земледелия, прозябавшими в III веке до н.э. Бондари в шелках не укладываются в так называемую, и, заметим, неоднократно успешно оспоренную, традиционную хронологию. Железные удила и мягкие седла способны озадачить любого любителя тысячелетней старины. Оттого приходится придумывать какое-то несуразное “скифо-тагарское время” (стр. 240). Исследователи взялись спорить о топологическом сходстве обнаруженным “упрощенных буквенных знаков” (стр. 259) с хорошо изученной тамгой и арамейским алфавитом. Но что это была за странная скотоводческая цивилизация, представители которой развлекались игрой в кости, имевшие “счетные знаки” и “циркульный узор” (стр. 258)?

А где же здесь этруски, спросила бы Анюта Васильева. И нам стало бы ясно, что археологи-практики не читают классиков. На кого смотрели этруски из Таштыка? На древних римлян Южной Сибири! Как буквально выражался С.Киселев, “… следует вновь обратить внимание на римский ритуал масок” (стр. 252). Ибо “наличие в этрусских погребениях лицевых изображений делает вполне возможным применение масок при похоронах еще с глубокой древности” (стр. 252). А для непонятливых было повторено: “Мы так подробно остановились на римских масках потому, что в их применении больше всего сходства с таштыкскими из склепов” (стр. 254).

Сталинский взгляд на древности Южной Сибири

С первых фраз главы “Предметы культа” С.Киселев оступается в древность. Формально разговор идет об эпохе железа, но деревянные дощечки со схематическими фигурами птиц и рептилий из Оглахтова напрочь опрокидывают предложенную хронологию. Ибо: “Аналогичные культовые изображения известны и из бронзы” (стр. 257). Завиральные идеи о тысячелетней древности артефактов Таштыка выветриваются при рассматривании “вырезанной с большим искусством из кости левой руки, сжатой в кулак. Аккуратно обрезанная, высверленная внутри кость не составляет сомнений в том, что эта рука составляет часть деревянной статуэтки…” (стр. 248). С.Киселев не договаривает того, что на мужской руке отчетливо обозначены пальцы, а большой палец отведен в сторону. Цеховой артефакт, типичный для ремесленной Европы 14-15 веков. Скорее всего, данная вещь, содержит идею рыцарства. Это рыцарская перчатка. Возможно, костяная полая рука принадлежала конной композиции с всадником, державшим копье.

Так как ветхозаветные колесницы андроновской Синташты еще не были открыты, то С.Киселев вынужден смириться с утратой научной речи: “Среди многочисленных вещей там были встречены три деревянных резных предмета, напоминающих в миниатюре ступицу колеса крестьянской телеги” (стр. 259). На самом деле, С.Киселев был прав. Когда поместил эту фразу в главу о церемониальных зонтах. Ибо на таблице мы видим ступицу колеса миниатюрной модели ритуальной колесницы. Еще в подтверждении рыцарской версии: “В склепах погребались воины-наездники, также украшавшие свою могилу статуэтками боевых коней, как это делали в ханьском Китае” (стр. 259). Если не обращать внимание на два ляпсуса (затруднительно украшать свою собственную могилу и в ханьский Китай обычай мог прийти с севера в более поздние времена), то вполне внятное подтверждение рыцарской культуры андроновского Таштыка.

Кто не согласен с идеями “новой хронологии” Фоменко и Носовского, пусть закроет глаза на использование в оформлении тисненной обложки изображения конного лучника, благодаря удилам, поводьям, железным стременам и мягкому седлу стреляющему со спины в преследователя. Конечно, это не скиф, а венгерский всадник эпохи киевской Руси. Но как быть с гвоздями? Тема ремесленников, работавших в древней степи, взрывается маленькими деревянными гвоздиками в спице сибирских колесниц (стр. 260).

И.Сталин читал корректуры монографии “Древняя история Южной Сибири” с красным карандашом. Воспитанному на прагматическом материализме Г.Плеханова, Сталину была понятна и “грела душу” концепция о территориальной общности якобы китайских пролетариев и сибирских потребителей их продукции. Испытывая благодарность к С.Киселеву за издание уникальных археологических материалов, сегодня внесем ясность в специфику пролетарского прочтения древних контактов коренных сибиряков с Китаем. Особое внимание к Таштыкская эпохе обосновано рядом причин. Во-первых, таштыкцы помогают ученым связать события до нашей эры с периодом, непосредственно предшествовавшим становлению государственностью древних кыргызов как протохакасов. С.Киселев путается в том месте, где вынужден использовать ненаучные термины. Главная композиционная загадка книги связана с Уйбатинским чаатасом. Вообще чаатасы приписаны таинственным поздним хакасам, генезис которых С.Киселев оставил для будущих поколений. Но анализ могильника Уйбат дан в очерке “Склепы Уйбатинского чаатаса” в главе “Таштык на Енисее” с завершающими аккордами в “Позднеташтыкские погребения Уйбата II”. И только в заключительной для всей книги девятой главе “Енисейские кыргызы” (хакасы)” вдруг рассказывается о происхождении и искусстве создателей Уйбатинского феномена.

С.Киселев закономерно плутает в том месте, где вынужден использовать датировку курганов “чаатас” по вещам и надписям (?), которые всего лишь “позволяют относить их главным образом к VII-VIII в. н. э.” (стр. 261). Получается, что всю седьмую главу “Таштык на Енисее” следует пересматривать как рассказ о событиях рубежа VII и VIII веков нашей эры. Восьмой век – это компромисс, на который идет историк ложных древностей. Где С.Киселев был вынужден признавать VIII век н. э., там на самом деле просматривался ХV век н. э. Хронологические метания исследователя приводят к чудовищным оговоркам, когда “скифо-тагарское время” через группу позднетагарских древностей позиционируется временем около начала нашей эры (стр. 261).

Во-вторых, методологически неразрешимым Гордиевым узлом таштыкской проблематики признаются контакты населения Сибири с древними китайцами. Одобрение И.Сталина добивалось марксистскими наблюдениями вроде того, что новые данные о проникновении образцов китайской культуры на средний Енисей позволяли “говорить не только об импорте ремесленных изделий, но и о работе на Енисее китайских мастеров, взятых в плен” (стр. 268). Ремесленная природа хозяйства подтверждается “деревянной шкатулкой с четырехскатной крышкой, украшенной резьбой в виде елочного узора” (стр. 257), заметим, типичного для андроновцев. Итак, андроновцы Таштыка были ремесленниками, способными наладить выпуск шкатулок. В таштыкской концепции археолога С.Киселева глава государства И.Сталин видел подспорьем идеологии, оправдывающей военные действия против Японии и присутствие советского оружия в Монголии. Но годы спустя приоритеты во внешней политике СССР кардинально изменились, отношения с Китаем испортились, но захваленная книга С.Киселева осталась Библией юного археолога.

В-третьих, на примере мумий, вещей и надписей Таштыкого времени можно увидеть явную подмену европеоидной расы некими помесями монголоидов. Парадокс заключается в том, что при всем многословии и изобилии фактологического материала С.Киселев признавался в том, что “пока нет таких находок, которые могли бы с точностью определить самый момент перехода от таштыкской к древнехакаской культуре” (стр. 261). Есть одно объяснение тому, что С.Киселев и его единомышленники с упорством, достойным лучшего применения, помещали многочисленных носителей признаков европеоидной расы в тень неким подозрительным примерам монголоидов. Если признать ошибку С.Киселева, то в пространстве официальной науки трудно найти объяснение господству европеоидов в Евразии на временной отрезок между континентальной Империей великих андроновцев, но задолго до появления первых славян.

Позиция честного ученого выражается в намеках и таком построении материала, когда одно место из книги С.Киселева противоречит другому положению. Ложь и путаницу можно объяснить опасениями автора относительно сталинского взгляда на древности Южной Сибири. Боялся ли С.Киселев Сталина или нет, но внутренний цензор работал на потребу не единственному, главному читателю, самолично распоряжающемуся распределением рангов и льгот в советской науке.

В главе “Дворец Ли-Лина?” в размышлизмах на тему двух антропоморфных ручек от семи парадных дверей, найденных у колхоза “Сила”, С.Киселев отказывается увидеть царские короны на стражах дверей, ведущих в дворцовый зал. Унизительно читать: “между рогами у масок изображены три сложных спиральных узора, очевидно, передающих какой-то головной убор” (стр. 270). В целом материал в книге распределен таким образом, что вопросительный знак в названии очерка “Дворец Ли-Лина?” следует расценивать жирной итоговой точкой научного исследования, маркером типа The End. Часть третья “Сложение государств” представляет собой дань диалектическому материализму и написана в стиле популистских очерков, иллюстрирующих работу Ф.Энгельса “Происхождение семьи, частной собственности и государства” (1884). В “Заключении” С.Киселев уточняет, что “при изучении бронзовых культур Южной Сибири обнаружились значительные черты сходства, сближающие их с культурами бронзового века других частей СССР” от Прибайкалья до Кавказа и Причерноморья, Украины и, трудно поверить, Волго-Окского междуречья (стр. 360). Здесь С.Киселев мудро закладывал основы воистину революционной трактовки андроновцев на Енисее (Таштыкский феномен) как наиболее восточного проявления трипольской культуры. В “Заключении” С.Киселев вспоминает особую роль андроновцев, которым, на наш взгляд, и посвящена вся книга. И.Сталину должны были понравиться цветастые фразы об “активных строителях этого единства” (стр. 362). В контексте “Заключения” андроновцы даны как преобразователи Южной Сибири и носители неких псевдонаучных “скифо-сибирских черт” (стр. 360 и 362). Юмор состоит в том, что буквально на первой странице “Предисловия” С.Киселев обрушился на “во многом противоположные теории скифо-сибирских связей, созданные Миннзоном и Ростовцевым” (стр. 5). Некоторые места написаны в отчаянной полемике со И.Сталиным, готовым в духе ленинского ригоризма красным карандашом вычеркнуть любой намек на русско-славянский великодержавный шовинизм. По поводу тюрко-кыргызских памятников Саяно-Алтая и Сибири С.Киселев возражает неведомому оппоненту, что “было бы, однако, неправильным исключать из этого культурного комплекса восточноевропейские, славянские и чудские племена” (стр. 362). К сожалению, ложная концепция привела автора книги в ловушку, когда к финалу вроде бы надо отметить строителей евразийской государственности, но тема государственности древних кыргызов у С.Киселева ограничена общественными инициативами тюрков Алтая VIII-X вв. нашей эры. На пустом месте С.Киселев придумывает какой-то “вопрос о кыргызской рунике” (стр. 362), хотя на иллюстрациях видны обычные руны. Первые наметки к работе “Марксизм и вопросы языкознания” И.Сталин делает на полях “Древней истории Южной Сибири” в заочном споре с С.Киселевым, утверждавшим, что в анализе серебряных изделий с орхоно-енисейской письменностью “нельзя пройти мимо и славянских “языческих” письмен” (стр. 362). Но это совсем другая история.

Археологическая парадигма будущего Южной Сибири

Сегодня в связи с геноцидом русскогоязычного населения России и стран СНГ, расширяющейся демографической “дырой” на карте бывшего СССР и геополитической обстановкой пришло время расставить акценты и определить приоритеты в трактовке причинно-следственных связей древнего мира Евразии. Мы никогда не должны согласиться с обобщающими выводами С.Киселева о “других признаках связи между таштыкской культурой и Северным Китаем, выразившейся прежде всего в проникновении далеко на север, на средний Енисей, шелковых тканей, лаковых изделий, бронзовых котлов…” (стр. 257). Ибо на самом деле цивилизаторские усилия великих мастеров андроновской Империи захватывали Северный Китай. Пример с российской Лолитой, ценящей свое участие в археологических экспедициях за ночевки у костра и на слово верящей в тысячелетнюю древность артефактов эпохи железа, свидетельствует о масштабах идеологического оболванивания, осуществляемого в России университетскими адептами ложной хронологии. С.Киселев вводит в заблуждение читателя, когда при характеристике произведений искусства “звериный стиль” называет “особенностью таштыкского развития” (стр. 264). Умалчивая о собственных злоупотреблениях вездесущего “звериного стиля” на последних страницах монографии исследователь утверждает, что “степное искусство способствовало распространению охотничьих композиций на Дальний Восток” (стр. 355). Впору бы аплодировать С.Киселеву, если бы в “зверином стиле” произведений искусства Южной Сибири он увидел художественную доминанту будущих взлетов художественной мысли мастеров Ирана и Кимая. Это какая-то искусствоведческая белиберда, протянувшаяся “черной нитью” от начала книги до финальных страниц. Идеологическая подоплека методологической разнузданности исследователя становится бесспорны к концу книги, когда навязчиво повторяются формулировки вроде характеристики изображений охоты у сасанидских художников и ювелиров, основная схема которой будто бы “была переработана в духе местных художественных традиций реализма (? – А.Ю.) и дополнена мотивами, взятыми из искусства Китая” (стр. 355). Словом, енисейские древние кыргызы (хакасы) были утонченными постмодернистами. На самом деле, С.Киселев делает намеки в направлении истины, оговаривая “более значительную роль степного искусства в художественной жизни востока” (стр. 355). Мина замедленного действия заключалась в том, что восток простирался до средневековой Руси. В “Заключении” С.Киселев сумел извернуться и вставить мысль о сходстве художественной резьбы владимиро-суздальских храмов с растительными узорами и звериными композициями, восходящими к скифо-сарматским прототипам. По сути, названные артефакты были одномоментными. Дурной регионализм всегда определял трактовки советских археологов. Не вызывают сомнений европеоидные черты погребальных масок, наложенных на лица андроновцев, для запутывания вопроса в очередной раз названных “таштыкцами”. Помнится, ранее была крайне несуразная “окуневская культура”. И тому подобные клоны и химеры. Жаль, что у классиков советской археологии их современных последователей в итоге все скатывается до какого-то ненаучного понятия “древние хакасы”. Своим расцветом андроновская цивилизация в ее таштыкских артефактах ничем не обязана ни “древним хакасам”, ни древним китайцам. Цивилизационный толчок сибирских европеоидов породил позднее становление китайской нации. Не следует путать причину и следствие. Глупый регионализм обещает обернуться геополитической катастрофой. Может быть, до 2050г. мы обречены потерять Южную Сибирь и так называемый Северный Казахстан. Но не следует повторять идеологических глупостей, подобных выводу войск СССР с территории Восточной Германии, не сопровождавшимся списанием долгов и предоставлением денег под нужды советских людей. Многочисленные исторические ошибки археолога С.Киселева и одна-единственная ошибка государственника И.Сталина должны быть исправлены новым анализом имеющихся археологических материалов. Ко дня своего прихода в Южную Сибирь и новоселья в Северном Казахстане миллионы китайцев должны понимать, что уникальное стечение обстоятельств предоставило им возможность ступить ногой на земли священной МЕТРОПОЛИИ.

А.Юркин, газета “Пророчества и сенсации”, последний номер за 2004 год

http://polygamist.narod.ru/0300/andronovo.html

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.