Иосиф Виссарионович Сталин-5

Но сначала вот что. Наконец-то я понял, что напоминают настроение, уровень, стилистика записанных Симоновым сталинских рассуждений, то есть попросту даже то, какие слова отобраны и как расставлены в фразе.

Ну конечно! Это тот язык, которым изъясняются персонажи Зощенко. Как ни трудно, может быть, в это сразу поверить.

Почитаем-ка немного из Зощенко. Например, вот это. «Вот тут нам говорят, что в романе неверные отношения между Иваном Иванычем и его женой. Но ведь что получается там у нее в романе? Получается так, как бывает в жизни. Он большой человек, у него своя большая работа. Он ей говорит: «Мне некогда». Он относится к ней не как к человеку и товарищу, а только как к украшению жизни. А ей встречается другой человек, который задевает эту слабую струнку, это слабое место, и она идет туда, к нему, к этому человеку. Так бывает и в жизни, так и у нас, больших людей, бывает. И это верно изображено в романе… Всё говорят о треугольниках, что тут в романе много треугольников. Ну и что же? Так бывает».

Простите, я немного перепутал подготовленные заранее выписки всяких прекрасных литературных примеров. И этот отрывок пока не из Зощенко. Это, простите, еще из Сталина (номер 4).

Или: «Муж был ответственный советский работник. Он был нестарый человек, крепкий, развитой и вообще, знаете ли, энергичный, преданный делу социализма и так далее.

И хотя он был человек простой, из деревни, и никакого такого в свое время высшего образования не получил, но за годы пребывания в городе он поднаторел во всем и много чего знал, и мог в любой аудитории речи произносить. И даже вполне мог вступить в споры с учеными разных специальностей — от физиологов до электриков включительно».

А это уже впрямь из Зощенко (рассказ «Письмо», 1928 год)3. Но словно бы о Сталине.

Когда Сталин рассуждает о «верном изображении» того, как «бывает в жизни», нельзя не вспомнить: «…дореволюционный мастер кисти неплохо справился со своей задачей и по мере своих слабых сил честно отразил момент действительности» («Не пущу», 1937 год).

Когда Сталин с Фадеевым задаются вопросом, «за кого автор», «на чьей стороне там Горький» и прочее, то это кардинальный эстетический вопрос и для сказового зощенковского повествователя. «Чего хочет автор сказать этим художественным произведением? Этим произведением автор энергично выступает против пьянства» («Землетрясение», 1930 год).

Когда Сталин указывает, что и в нашей действительности случаются отсталые люди, а то и сволочи, эпохальное эхо доносит: «Вот на таких ошибках против правды жизни подчас и возникают досадные дефекты — лакировка или же огульное охаивание действительности. Но я полагаю, что хорошая политическая подготовка и истинная любовь к народу предохранит литератора от таких грубых оценочных ошибок» («Разная правда», 1953 год).

Тонкий вопрос о взаимозависимости между литературным вдохновением и безденежьем был уже поставлен в рассказе о влюбленном и потому остро нуждающемся в финансах поэте, который «попробовал было оседлать свою поэтическую музу, чтоб настрочить хотя бы несколько мелких стихотворений на предмет, так сказать, продажи в какой-нибудь журнал. Но… по прочтении продукции ему стало ясно, что не может быть и речи о гонораре» и т. п. («Романтическая история», 1935 год).

Как выразился на собрании в жакте его руководитель, «мы бы его (Пушкина. — Л. Б.) на руках носили» («нам денег не жалко»), «если бы, конечно, знали, что из него получится Пушкин. А то бывает, что современники надеются на своих и устраивают им приличную жизнь, дают автомобили и квартиры, а потом оказывается, что это не то и не то». («В пушкинские дни», 1937 год). Совершенно та же история с писателями и дачами получалась также по словам секретаря ЦК ВКП (б) Сталина: «…настроили себе дач и перестали работать». Вот и «надейся на своих», «устраивай им приличную жизнь». «Нам денег не жалко, но надо, чтобы этого не было». Чтоб потом не выходило «не то и не то».

Не правда ли, различить эти высказывания довольно затруднительно: где в только что слепленном попурри зощенковский начальник жакта и где — невыдуманный высший руководитель партии и страны. Читая это вместе и вперемешку, сначала смеешься, затем теряешь ориентацию, дуреешь. И задумываешься.

Есть над чем крепко задуматься историкам, социологам, поскольку просматривается монолитное культурно-социальное единство зощенковских типов, каких-нибудь выведенных Гроссманом Гетманова или Неудобнова, кочетовского «Секретаря обкома», ждановского доклада о журналах «Звезда» и «Ленинград», документированных раздумий Сталина.

Когда Сталин с его сугубо номенклатурным стилем мышления и словоупотребления использует непередаваемо выразительный оборот «крупные писатели», у него обнаруживается предшественник, некий Иван Федорович Головкин, раздраженно толкующий у Зощенко о «некоторых крупных гениях» («Пушкин», 1927 год).

Одни и те же смысловые, интонационные, стилевые горизонты у Сталина, у его подручных и далее, и ниже, и, наконец, у той массовой исторической взвеси, которую М. М. Зощенко взял с пошлой, смешной (часто и безобидной, даже человечной) стороны. А Платонов — со стороны гротескно-трагической.

Симоновские записи подтверждают всю органичность сдвига официального, совчиновничьего, газетного, грубо идеологического, дешевого тона в тон обывательский, уличнокоммунально-квартирно-трамвайно — хамский. Оба мыслительно-словесных ряда легко образуют амальгаму, переходят друг в друга, у обоих в подоснове одна и та же по социальному интересу и источнику (понимаемому широко) манера смотреть на вещи. Зощенко фиксировал сдвиг сюжетов и стиля с официального верха в хамский низ. Но, конечно, поскольку это сообщающиеся сосуды, возможен и сдвиг в противоположном направлении. Чтобы поймать его, надо просто побыть вблизи сталинской номенклатуры, в хотя бы полуофициальной обстановке.

Симонову повезло. Оставалось только пригласить на следующий день стенографистку. И, конечно, в натуральном, разбавленном виде, а подчас и словно бы на том же высоком литературном уровне (умри, Михаил Михайлович, — лучше не напишешь!) мы слышим и наблюдаем те же уровень и мироотношение…

Только кто-нибудь из зощенковской галереи мог так весело, отчетливо, доходчиво, убедительно сформулировать центральную политическую идею: «иностранцы — засранцы».

Ай да Сталин!

«И слова, как тяжелые гири, верны», — сказал о «кремлевском горце» даже Мандельштам, скорее все же со страхом и ненавистью, чем с насмешкой и презрением. Весомость слов-гирь двусмысленна. Это и грубая давящая тяжесть, и, хотя бы в этом смысле, некая их верность. Так верна смерть.
Шикльгруберу повезло. О нем тут же были сочинены чаплинский «Диктатор» и брехтовская «Карьера Артуро Уи». А вот ничуть не менее потешному Джугашвили еще не скоро посвятят блестящие фарсы.

Чем не загадка?

Но если хоть на минуту предположить, что Сталин действительно был, по выражению своего главного соперника, «гениальной посредственностью», то есть доводил своей личностью до наиболее концентрированной, чистой, волевой, выдающейся формы некую энергию усредненного, бесцветного, полуобразованного человеческого слоя, то как же это десятилетиями могло сходить за воплощение мудрости и величия? Почему почти никто не замечал в откровениях Сталина анекдотически убогой подкладки?

Вообще-то ответ далеко выходит за пределы материала и замысла настоящей статьи. Но ниже мы этого все же несколько коснемся. А пока позволю себе ограничиться еще одной цитатой из Зощенко. У него рассказано о некоем Снопкове, который «через всю Ялту… прошел в своих кальсонах. Хотя, впрочем, никто не удивился по случаю землетрясения. Да, впрочем, и так никто бы не поразился» («Землетрясение», 1930 год).

Революция была почище любого землетрясения. Она перепахала, перевернула, вздыбила, перемешала все устоявшиеся слои быта, языка, цивилизованности и медвежьей российской дремучести, она поменяла названия всех вещей, отменила привычные верх и низ, правое и левое, она уготовила себе (уже во второй половине двадцатых годов) неясный термидор, подняв к поверхности сотни тысяч, если не миллионы, «выдвиженцев», имевших за это уже не царские тюрьмы и фронтовые раны, а «приличную жизнь». И власть. Землю продолжало трясти, вроде в продолжение прежнего. Всему этому под стать из рупоров звучали бездарные, неприличные слова. Вождь шествовал в идейных кальсонах. Однако «никто не удивился по случаю землетрясения. Да, впрочем, и так никто бы не поразился».

Анекдоты стали смешными только при Никите Сергеевиче. При Леониде Ильиче тайная серость стала окончательно явной. Многие засмеялись. Но не поразились. Время уже давно ушло, чтобы поражаться. Более того, на фоне явного тайное в глазах некоторых мистически разрасталось. Для нас, бедных, пусть страшным, но все-таки великим прошлым остался Сталин. Сталин — единственное у нас, как говорится, есть, что вспомнить. Все-таки, дескать, у этого злодея — масштаб…

«Ибо человек он был и великий, и страшный. Так считал и считаю» (номер 3). Симонов перед смертью утверждал, что надо «сказать все до конца и о его великих заслугах, и о его страшных преступлениях». Среди пунктов вопросника неизбежно возникал такой: «Был ли Сталин крупной исторической личностью?»

В «великих заслугах» Сталина наше общество начало потихоньку разбираться и, надо думать, скоро разберется до конца. Но это — вне нынешней темы. Тема моя гораздо скромней, но она так же принципиальна. Идет ли речь о действительно необыкновенном, значительном и, как он сам себя аттестовал, «большом человеке»? Или, если можно так выразиться, только о большом мелком человеке? Не великом не только с пушкинской, внутрикультурной и, следовательно, нравственной, но и ни с какой стороны, кроме собственно злодейской, тиранической, номенклатурной, аппаратной, политиканской.

Ведь мы раздумываем не над тем, заслуживает ли Сталин почетного эпитета «великий», поскольку он был «страшным», не о совместимости этих двух определений в некой объединяющей их ценностной сфере. Да может ли божество быть злым? Что ж, с манихейской точки зрения — может. Но дело не в том, что Сталин якобы был злым, обманным, сложным, отрицательным гением, этаким Мефистофелем. Не пора ли понять (также в серьезном, истинно политическом плане, а для начала в личностном, тоже серьезном плане) социально-культурный, интеллектуальный, духовно-психологический уровень Сталина? На биологической шкале самый крупный осьминог все же несравненно примитивней самой маленькой собаки или тем более шимпанзе. Сталин был редкостно крупным экземпляром довольно примитивного социального класса, семейства и вида.

«Вы считаете Сталина трагической фигурой?» — «Шекспир бы ответил утвердительно». Вот очень показательный современный разговор интеллигентных людей, всей душой, конечно, Сталина ненавидящих, но… считающих неадекватным, несерьезным презирать его. «Вопрос жизни для нас — принять его в свой круг, разговорить его, попытаться проникнуть в тайну близости к нему миллионов образованных и полуграмотных (банальности ли благодаря эта близость или для объяснения этого нужны какие-то другие, глубинные понятия…)»4.

«Разговорить»? По-моему, в присутствии Симонова Сталин и сам хорошо разговорился.

В какой это «свой круг» мы должны его принять? В интеллигентский? Не получится. Даже у профессора Хиггинса ничего с этой невысокой рыжеватой усатой «цветочницей» не получилось бы.

Мой блог находят по следующим фразам

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.