Иосиф Виссарионович Сталин-2

Речь пойдет не о размерах сыгранной Сталиным исторической роли. Кто же сомневается в грандиозности этой роли и в том, что личные особенности сталинского склада ума, характера и т. п. были очень важны, в конце концов слились с системой и придали ей, так сказать, стилистическую конкретность? Не будем, впрочем, забывать, что жесткая иерархия власти неизбежно делает непомерно значимой фигуру всякого, чья персона совпадает с вершиной пирамиды. Даже мелкие подробности (болезни, привычки и прочее) попадают в ранг исторически весомых. Так было в «екатерининскую» или «павловскую эпоху», так было и в «хрущевскую» или «брежневскую эпоху». Это свойство престола, а не государя. 

Недосягаемо высокое место, если и не красит человека, служит дивно укрупняющей его линзой. Даже сущая вздорность правителя спустя столетия будоражит воображение. Даже бесцветность заслуженно запоминается потомками. А отсюда уже только шаг до своего рода величия. И глупость первого государственного лица в некотором отношении уравнена с умом, поскольку влияет на жизнь миллионов и задним числом осмысляется нами как исторически закономерная и содержательная… 

Правда, Сталин не просто пробился к трону, но сумел в значительной степени создать его для себя. Однако речь пойдет и не о том, насколько выдающимися были способности Сталина, которые позволили именно ему, устранив соперников, оседлать процесс превращения бесконтрольной власти партии в абсолютную личную власть. Кто же может отрицать эти специфические административные способности Сталина — закулисное маневрирование, демагогию, аппаратное чутье, умение выжидать, беспримерные недоверчивость и коварство, безотказную память, выносливость, волю, хитрость, неограниченную самоуверенность, «восточную» непроницаемость, знание человеческих слабостей, природный практический ум, тщательно отработанный им имидж, отсутствие каких-либо обременительных для политика (этого типа) привязанностей, пороков и принципов. То же самое или многое из этого набора отличало и его многочисленных соратников, но, конечно, в несопоставимо меньшей полноте и завершенности. 

Однако входила ли в драматургический замысел советской истории с конца двадцатых годов потребность в таком исполнителе главной роли, которого отличали бы еще и необычность, яркость, блеск? 

Обладал ли он личной значительностью хотя бы таких политиков, как Бисмарк, Столыпин, де Голль или Рузвельт? Был бы этот человек с трубкой интересен и на острове Св. Елены, то есть лишившись власти, в качестве частного лица и собеседника? 

При оценке личного калибра Сталина ограничимся социально-культурными критериями и совершенно отвлечемся от нравственной стороны. Ни масштабы его преступлений, ни масштабы событий недопустимо механически прилагать к измерению масштабов самого индивида, с которым они связаны. Иначе нет никакой проблемы и нечего обсуждать. О Сталине (как и о Гитлере) будут помнить и через тысячу, две тысячи, три тысячи лет. Будут помнить тверже, чем великих людей, которых он уничтожил. Ведь Герострат — античный младенец по сравнению с ним. 

Но еще предстоит разобраться, каков был умственно-психологический, смысловой горизонт Сталина. И что такое, в частности, прославленная «сталинская логика». Этого я и хотел бы коснуться. 

А ведь я сам однажды видел Сталина, прошел в трех шагах от него. Это произошло в 1956 или 1957 году, когда я в первый и последний раз был в Мавзолее, где он лежал рядом с Лениным. Я во все глаза смотрел на него одного. И лишь на мгновение перевел взгляд на другой стеклянный футляр. Впечатление было сильнейшее — неправдоподобности того, что это действительно мумия Сталина, что это я оказался не только его современником, но и в одном тесном помещении с ним, и вот эта невзрачная телесная оболочка вмещала в себя безмерность всего, что означало его имя. 

Невероятность того, что Сталин так близко.

Воспоминаний о Сталине мало. Любопытная книга Светланы Аллилуевой. Эпизодические и поверхностные, риторические, стилизованные страницы Барбюса, Фейхтвангера и т. п. Рассказы военных, в том числе адмирала И. С. Исакова и маршала А. М. Василевского, зафиксированные К. М. Симоновым в 1962 и 1967 годах. И вот — свидетельства самого Симонова, со многих точек зрения уникальные2. 

Отдадим должное писателю, который решился диктовать стенографистке в 1947 и последующих годах о том, что он видел и слышал, будучи вызванным «в Кремль к Сталину». Это был нетривиальный и небезопасный поступок, хотя записи, производимые на следующий же день, были внушены Симонову благоговением и ощущением огромной, исторической значительности всего сказанного вождем, даже каждого жеста и каждой паузы. Но уже сам факт «записей такого рода» тогда «вряд ли считался возможным» (номер 3) — впрямь заключал в себе нечто криминальное или кощунственное, поскольку сталинское откровение недопустимо было переносить на бумагу втайне, не авторизованным, без высочайшего на то соизволения. В этом Симонов оказался прежде всего писателем, дорожащим уникальным впечатлением. Увлеченность писателя возобладала над осторожностью. А преданность — над дисциплиной. 

И вот он похищает — пока бесцельно — Зевесов огонь… 

Немедленность записи, профессиональные ухо и наблюдательность, тщательность газетчика, любовная захваченность происходившим, сознание важности всякой мельчайшей детали поведения Сталина — все это гарантирует нам чрезвычайно высокую достоверность симоновских свидетельств. 

Разговоры Сталина о литературе, пусть по ведомственным, идеологическим, государственным, совершенно внелитературным поводам и с практическими целями, все же невольно затрагивают и обнаруживают в нем какие-то внеполитические, чисто человеческие, что ли, общекультурные представления, вкусы, ухватки. У нас появляется почти фантастическая возможность побыть вблизи и послушать Сталина, разговаривающего на всякие свободные темы. 

Мы читаем, и нам хочется воскликнуть: «Эта штука сильнее, чем «Разговоры с Гете» Эккермана». 

Итак. «Тринадцатого мая (1947 года. — Л. Б.) Фадеев, Горбатов и я были вызваны к шести часам вечера в Кремль к Сталину. Без пяти шесть мы собрались у него в приемной в очень теплый майский день, от накаленного солнцем окна в приемной было даже жарко… Я так волновался, что пил воду». 

Поскребышев ввел писателей в кабинет, где сидели Сталин, Молотов и Жданов. «Лицо у Сталина было серьезное, без улыбки». «Разговор начался с вопроса о гонораре» Фадеев настаивал на повышении гонораров за «хорошие книги», за их переиздания и массовые издания. «Выслушав его, Сталин сказал: «Мы положительно смотрим на пересмотр этого вопроса. Когда мы устанавливали эти гонорары, мы хотели избежать такого явления, при котором писатель напишет одно хорошее произведение, а потом живет на него и ничего не делает. А то написали по хорошему произведению, настроили себе дач и перестали работать. Нам денег не жалко,- добавил он, улыбнувшись,- но надо, чтобы этого не было. В литературе установить четыре категории оценок, разряды. Первая категория — за отличное произведение, вторая — за хорошее и третья и четвертая категории,- установить шкалу, как вы думаете?» Мы ответили, что это будет правильно» (номер 3). 

Первые же слова Сталина ошарашивают нынешнего читателя. Во-первых, Сталин, оказывается, был убежден, что писатель, именно хороший писатель, если у него есть, на что жить, не сядет за стол, не захочет сочинять. Зачем ему творить, ежели, допустим, дачу он уже купил? Во-вторых, Сталин полагал, что за литературное качество следует выставлять оценки, как в школе, и платить по «разрядам». В-третьих, этот замечательно цельный взгляд на вещи и сама стилистика высказывания — вслушаемся, особенно хороши вторая и третья фразы! — мучительно напоминают что-то такое, будто мы это уже где-то читали. 

Долго и со вкусом Сталин и Жданов обсуждают, кого «включить в комиссию» по пересмотру писательских гонораров. Потом литературная беседа возобновляется. Сталин спросил: «Какие темы сейчас разрабатывают писатели?» (Вместо «о чем пишут» — стиль и впредь полностью выдерживается.) Фадеев и Сталин рассуждают о «творческих командировках», различая при этом «писателей-середняков» и «крупных писателей». Выясняется, что «крупных» на такие командировки «трудно раскачать». «Не хотят ехать, — сказал Сталин». И задумался: «- Есть смысл в таких командировках?» Писатели хором ответили, что есть. 

Тут, надо признать, Сталин вдруг выглядит несколько интеллигентнее, чем трое знаменитых руководителей Союза писателей. «А вот Толстой не ездил в командировки», — сказал Сталин. «Я считал, что когда серьезный писатель серьезно работает, он сам поедет, если ему нужно, — сказал Сталин. — Как, Шолохов не ездит в командировки? — помолчав, спросил он». Мы присутствуем, бесспорно, при одном из самых тонких и здравых высказываний Сталина по воспоминаниям Симонова. И Фадеев тоже подает самую своеобразную из своих реплик: «Он все время в командировке», — сказал о Шолохове Фадеев. А чуть раньше Фадеев возразил о Толстом, что «Толстой писал как раз о той среде, в которой он жил, будучи в Ясной Поляне». Собеседники как нельзя более далеки от иронии. «Командировка» — эпохальный способ приобретения жизненного опыта. «Командировка» — высокое понятие в административно упорядоченной вселенной. И, с этой точки зрения, жизнь писателя в своем имении или станице — в сущности частный случай командировки. 

Мой блог находят по следующим фразам

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.